Приветствуем всех заглянувших на огонек! Мы - псевдоисторическая литературная игра по мотивам серии книг Дианы Гэблдон "Чужестранка". Стоит оговориться заранее, наш сюжет в бОльшей степени затрагивает события, предшествовавшие восстанию якобитов в 1746 году. Стартуем от 1743 и пишем собственную историю, опираясь на логику, исторические реалии и предпочтения игроков.
Мечты и реальность - вещи совершенно несхожие. Можно часами напролет представлять, как измученные бесчинствами горцы дружно объединяться ради великой цели и законного короля, но в жизни все гораздо сложнее. Легко ли будет собрать кланы, занятые собственными трудностями. А что, если эти самые трудности - весьма удачный отвлекающий маневр, мастерски воплощенный опытными кукловодами? Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

Outlander. Dance of the flame.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Outlander. Dance of the flame. » Прошлое » Огнем и железом (сентябрь 1739)


Огнем и железом (сентябрь 1739)

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

1. Мораг Маккоркодейл (сестра Клара), Родон Лестрейндж, нпс (обитательницы монастыря, английские солдаты и прочие, кто может потребоваться по ходу действия).
2. Начало сентября 1739 года, женский католический монастырь Святого Сердца, Аргайл.
3. После 1560 года Римская Католическая Церковь находится в Шотландии вне закона. Церкви и монастыри, если они обнаруживаются, немедленно уничтожаются. Шотландское нагорье долгое время было последним оплотом опальной Церкви, но так не могло продолжаться вечно.

Отредактировано Morag МсCorquodale (13-10-2018 08:58:36)

0

2

Осень расстилалась прохладным, золотым плащом по Нагорью. Последние теплые дни провожали улетающих птиц, липли прозрачными паутинками к черным одеяниям монахинь – те большую часть времени, не занятую молитвами, проводили за работой.  Зима спросит за каждый праздный день, а зимы в Нагорье суровые…
Сестра Клара отставила в сторону глиняный горшочек, запечатанный воском. Еще один. Средство на барсучьем жире поможет тем, кто сляжет зимой с тяжелой лихорадкой, с кашлем, который выворачивает легкие и отдает во рту кровью. За этим средством добрые люди шли даже из Абердина. Денег монахини не просили, но каждый нес по бедности своей, кто-то зерно, кто-то отрез шерстяной ткани. Так и жили. Вроде бы не на виду, но и не прятались, как дикие звери, уповая ежедневно на милость Господа к невестам своим.

В маленькую кладовую, приспособленную сестрой Кларой для лекарских нужд, зашла молоденькая послушница, не без усилия поставила на стол корзину с ягодами боярышника.
- Спасибо, милая, - ласково поблагодарила монахиня свою добровольную помощницу.
Катарионе эти летом исполнилось пятнадцать, красивая была девушка, вот только сирота. Такой один путь, в монастырь. Она и жила в монастыре, и, кажется, не желала себе другой судьбы.
Сестра Клара, звавшаяся до пострига Мораг Макоркодейл, тоже не желала себе другой судьбы.
- Там еще шиповник у ручья… я бы собрала, - застенчиво предложила послушница, отводя от лица светлую прядь.
- Собери, - согласно кивнула сестра Клара, высыпая ягоды на стол – перебрать их, залить крепким виски, поставить в темный угол… и так с раннего утра и до темноты. Нож, которым она разминала корни валерианы, мешал под рукой, и монахиня не думая сунула его в карман передника.
- Потом вместе разложим ягоды на сушку.
Катариона, довольно улыбнувшись, упорхнула маленькой птичкой.

Окунувшись в привычную, уютную рутину своих дел, молодая монахиня довольно скоро забыла о времени, зная, что к молитве ее позовут. Дела мирские не должны мешать делам духовным.
Так и вышло.
Во дворе ударили в било, призывая всех сестер собраться в часовне, для службы. Монахиня вымыла руки и лицо, вышла из своей каморки – несколько ступеней, ведущих к свету, а потом ласковое тепло, и солнце делает ласковыми даже серые камни невысокой стены, окружающей монастырь.
- Славный денек послал нам Господь, - радостно проговорила сестра Марта, возвращаясь из курятника. Круглое лицо в веснушках под белым платом лучилось довольством и умиротворением.
- Воистину славный, - отозвалась сестра Клара, спохватившись, что забыла снять передник – в пятнах от ягод и жира тот вряд ли вызовет восторг матери-настоятельницы.

Тонкий девичий крик раздался откуда-то из леса, и было в нем столько муки, мольбы и ужаса, что монахини замерли, не в силах пошевелиться. Кричала Катариона – сестра Клара узнала ее голос. Но почему она кричала? На нее напал дикий зверь, которых в округе, вроде бы, не водилось, или кто-то, пострашнее дикого зверя?
- Ворота! – первой пришла в себя сестра Марта. – Я запру их. В часовню, сестра, беги в часовню!
Выстрел, оборвавший крик Катарионы, заставил сестру Клару прийти в себя. Дочь лэрда понимала, что запереться в часовне означало загнать себя в ловушку без выхода. Но что она могла? Кто-то тянул ее за рукав, кто-то причитал над ухом, кто-то молился, и вот уже молодая монахиня вместе с двумя десятками своих сестер стоит на коленях в часовне, молясь о чуде. О том, чтобы двери и засовы выдержали… Сестра Клара подняла глаза, с отчаянием глядя на окна – узкие, высокие, забранные свинцовой решеткой… сквозь них не пролезть, но можно швырнуть факел… 
Что-то тяжелое оттягивало карман.
Монахиня, не глядя, нащупала нож и немного приободрилась. Против огня и пуль он ей ничем не поможет, но все же он согревал пальцы и душу, напоминая о том, что господь помогает тем, кто помогает себе сам.

+2

3

Седьмой месяц они продвигались вглубь Шотландии. Воспоминания об Англии остались в прошлом, и даже Эдинбург уже стирался из памяти - вокруг были лишь каменистые пустоши, густо усыпанные вереском и чертополохом, вонючие овцы, принадлежащие разбежавшимся в страхе крестьянам и одичавшие без присмотра, да непролазные леса, тропинки в которых обрывались то болотом, то ущельем.
Дикая, недружелюбная природа Нагорья нагоняла на солдат сплин и даже апатию, и Родону приходилось прикладывать дополнительные усилия, удерживая батальон в бодром расположении духа. За последний месяц они встретили лишь несколько покинутых деревень, и картины запустения негативно отражались на боевом духе англичан, не говоря уж о том, что фураж поставлялся нерегулярно и в расчете на то, что батальон сможет прокормиться подножно, двигаясь от одной шотландской деревни к другой.
Чертовы горцы будто предусмотрели это, уйдя вглубь графства и бросив дома, пустыми кладовками встречающих захватчиков - зато регулярно грабя обозы с фуражом, и если лошадей еще можно было прокормить на редких островках травы среди этих чертовых скал и колючек, то солдаты мрачнели с каждой ночью, встреченной полуголодными  после не особенно успешной охоты в местных лесах.
На фоне этого недовольства донесение разведчиков, что впереди католических монастырь, было благословением: монастыри, набивающие свои мощны и кладовые, обложившие десятиной окрестности, были знатной поживой, и солдаты приободрились, а голод в их глазах проступил четче.

Первой их увидела молоденькая послушница, совсем ребенок, оказавшаяся на свою беду так далеко от высоких стен монастыря.
Увидела, выронила из рук плетеную корзинку, полную ярко-красного шиповника, - и закричала, да так, будто на нее из леса вылетел сам дьявол. Ее пронзительный, надрывный крик отразился от быстрины ручья, разнесся над лесом.
Родон ударил лошадь шпорами, посылая прямо на девчонку, взмахнул саблей, блеснувшей на заходящем солнце.
Домотканое серое платье окрасилось кровью, терпкая вонь смешалась с ароматом шиповника, выстрел довершил дело, прибавляя острых запах пороха.
Послушница осела под копыта его коня, ее крик перешел в глухой стон, чтобы умолкнуть окончательно.
- Вперед! Уничтожим логово папских подстилок! - раздалось слева, и одобрительный гул голосов, полных предвкушения, поддержал кричавшего. Вслед за конными бежали пехотинцы, на ходу заряжая ружья, рассыпая порох - впереди ждала славная добыча, полные пищи кладовые, вино, используемое для служб, и - женщины.

Красной волной они докатились до стен монастыря как раз к тому моменту, как одна из монахинь тянула на себя тяжелую створку ворот. Ее попросту затоптали, смели с дороги под конское ржание, под выкрики всадников.

Родон оказался в монастырском дворе одним из первых, под тревожный звон колоколов на вершине часовни. Дворовые постройки зияли распахнутыми дверями, в ужасе носились куры, гибнущие под копытами офицеров, но сама часовня выглядела неприступной, запертая изнутри, хранящая своих обитательниц и свои богатства.
Солдаты разбежались по хозяйственным пристроям в поисках припасов, обшаривали жилые помещения монахинь, громко и нечестиво ругаясь, переворачивая нехитрые предметы монашеского обихода.
Родон спешился, бросая поводья подоспевшему адъютанту, подошел к каменному зеву колодца посреди двора - глубоко внизу на воде кружила деревянная бадья, брошенная впопыхах.
- Напоить людей и лошадей, - распорядился он. - Обложить часовню соломой и дровами, всем, что горит. Мы выкурим папских сук из их норы.
Приказ разошелся по людям будто степной пожар. На ходу засовывая в рот найденную жратву - куски хлеба из трапезной, крутобокие спелые яблоки, капусту, подготовленную для засолки - солдаты принялись споро таскать к каменным стенам часовни охапки древесины и соломы из сараев. Вскоре в ход пошли и сами сараи, растаскиваемые ради грандиозного костра.
Родон, присев на каменный борт колодца, наблюдал за суетой своих людей, сложив рядом кивер. Его жеребец неподалеку громко пил из бадьи, фыркая и переступая с ноги на ногу.
Было в этой людской ажиотации нечто болезненное, почти одержимое - весело перекрикиваясь, сняв мундиры, утирая пот, мужчины таскали дерево и любой найденный горючий материал, посыпали его порохом, заливали найденным ладаном, будто не понимая, не желая знать, что будет дальше. Что там, за каменными стенами часовни, молятся и рыдают в ожидании мучительной смерти, женщины, посвятившие себя Богу.
- Все готово, сир, - отрапортовал адъютант, блестя глазами. Немногим больше сорока мужчин - весь состав батальона под командованием подполковника Лестрейнджа - собрались во дворе, исходя нетерпением.
- Поджигай, - приказал Родон, поднимаясь.

Первый факел упал под массивные двери часовни. Дерево, щедро политое ладаном и посыпанное порохом, занялось сразу же, наполняя воздух сладким церковным ароматом.
Англичане разразились одобрительными криками, зашумели - и вот еще с трех сторон посыпались факелы в окружающий часовню костер. Густые клубы дыма потянулись к темнеющим небесам, лошади, получившие по охапке сена, подняли головы, принюхиваясь, прекращая жевать, заржали, зафыркали.
Каменные стены устоят перед огнем, но не устоят деревянные рамы, двери и перекрытия - огонь очистит путь.

Отредактировано Rawdon Lestrange (14-10-2018 09:40:21)

+2

4

Настоятельница громко молилась, подавая пример остальным женщинам. Монахини повторяли за ней знакомые слова – в разнобой. Кто-то с твердой верой, но все же больше со слезами.
Сестра Клара попробовала молиться вместе со всеми – мысли путались, возвращаясь к одному: как спастись? Как выбраться из этого ада, если за дверью огонь и красномундирники?
В узком нефе стояла статуя Пречистой, кротко сложившей руки в ожидании благой вести. На губах тихая улыбка. Но эта улыбка сейчас ничуть не ободрила молодую монахиню. Им сейчас нужна была не благость, а чудо. Спасение. Причем не спасение душ, а спасение тел.

Сквозь щели стал медленно просачиваться дым. Железные гвозди, которыми была оббита дверь, покраснели. Сестра Клара прижала к лицу передник, стараясь дышать реже, одна за другой, монахини заходились в надсадном кашле, дым медленно заполнял часовню.
- Я не хочу умирать, - зарыдала одна из сестер.
- Тебе должно быть стыдно, дочь моя, - упрекнула ее настоятельница.
Немолодая уже женщина с большим трудом заставляла себя стоять прямо. Вокруг нее вился сизый дым с запахом ладана. В полумраке часовни лицо настоятельницы казалось застывшей маской какого-то неземного восторга.
- Мы умрем и уже сегодня обретем венец брачный у жениха нашего небесного, дочери мои. Господь наш ждет своих невест с распростертыми объятиями, неужто мы обманем его? Плачьте о своих грехах и радуйтесь тому, что мученическая смерть смоет их с вас, обелит вас и будете вы как лилии синайские!

Рядом с сестрой Кларой истерически зарыдала монахиня, начала кататься по полу, срывая с себя головной плат, царапая щеки. Дочь лэрда отодвинулась подальше, чувствуя, как перехватывает дыхание от дыма, как режет глаза, и тут же выругала себя словами, монахине неподобающими.
Чаша со святой водой, стоящая у самой двери… 
Пригибаясь как можно ниже, она поползла к ней. У двери было жарко, и сама вода была теплая, почти горячая. Но сестра Клара окунула туда передник и обвязала им лицо. Еще пара сестер, не потерявших головы в общем безумии, глядя на нее, поступили так же. Это, конечно, не спасение, только отсрочка неминуемой смерти…

Мать настоятельница прервала молитву на полуслове, осела на пол. То ли потеряла сознание, то ли сердце не выдержало… как только замолчал ее властный голос, вещающий о царствии небесном, монахинями овладело отчаяние.  Две из них бросились к двери, откидывать тяжелый засов, обжигая руки до кровавых волдырей. Их попытались остановить, но бесполезно – дверь в часовню распахнулась… и две монахини тут же превратились в пылающий факел.
Сестра Клара прижалась к стене, умоляюще глядя на алебастровую статую Пречистой с нарисованным ярко-красным сердцем над левой грудью.
Помоги.
Спаси.
Защити…

И вдруг по статуе прошла трещина, расколов на две неравные части алое сердце. Молодая женщина перекрестилась. Это, несомненно, был знак. Очень недобрый знак. И еще до того, как в часовню ворвались ликующие крики англичан, сестра Клара поняла – этот день монастырю Святого Сердца не пережить.
Как и им всем.

+2

5

Из горящего строения слышались рыдания и многоголосый хор молитвы, прерываемый кашлем и испуганными возгласами, когда языки пламени вырывались сквозь клубы сладкого от ладана дыма, поднимающегося к небесам. Родон молча смотрел на то, как серый дым окутывает часовню, в которой заперлись монахини, и на его породистом, в чем-то даже красивом лице застыло выражение жадного ожидания.
Далекий от религии, он не проводил очевидные параллели с адом, в который внезапно оказались ввергнуты монахини, как не боялся и божьей кары - все, что происходило сейчас, с ним, все это было обусловлено единственным смыслом его существования, тщательно спрятанном под словами о верности короне и долге перед Англией.

Когда рыдания и крики из горящей часовни стали утихать, Родон стряхнул задумчивость - упрямые обитательницы монастыря предпочли задохнуться в дыму, но не отворить засовы, и это существенно портило ожидаемый триумф.
- Найдите таран, - распорядился он, подходя ближе, не чувствуя обжигающего жара от гигантского костра. - Больше огня к дверям.
Предвкушающие веселье солдаты уже ломали какую-то дворовую постройку, выворачивали столб, подпирающий крышу. Перепуганные курицы, снующие по двору, заходились истеричным кудахтаньем, на которое откликались козы из загона на задах монастырского двора - в этой какофонии едва было слышно, как начинает потрескивать камень, из которого были сложены стены часовни.
Сухая солома, обвалившаяся крыша после потери опоры - все это было сложено ко входу в часовню и тут же занялось факелом. Приготовленный таран ждал своего часа, как и англичане, возбужденно переговаривающиеся, жующие, пьющие прямо из колодца - кое кто, правда, уже обнаружил монастырский погреб с вином, и адьютант почтительно поднес Родону бутылку, пахнувшую после сбивания печати перезрелым виноградом и земляной терпкостью.
Родон хлебнул, полоща полное дыма горло, сплюнул на сухую землю, под запыленные сапоги, отхлебнул еще - и отдал бутылку обратно: жажду, мучившую его, не утолить было вином.
- Ломай дверь, - и солдаты, пряча лица в сгибах локтей, подняли опорный столб на плечи и ударили в двери часовни. По всему строению донесся простестующий гул, отозвавшийся эхом во дворе, и даже животные притихли.
Не успели солдаты разбежаться вновь, как двери распахнулись - и, будто неопалимая купина, в проеме застыла огненная фигура... Нечеловеческий вопль, полный страдания, поднялся к небесам - и тут же солдаты разразились ликующими криками:
- Гори, папская сука!.. Как тебе ад, католичка?!. За короля Георга! За Англию!
На бегу расшвыривая горящий сор, солдаты устремились в часовню, чье богатство, защищенное каменными стенами, едва ли пострадало иначе, кроме как от дыма, но не все появлялись из часовни, таща кто бархатный покров, кто серебряное блюдо или дароносицу - некоторые появлялись из клубов дыма, волоча за собой за волосы, выбившиеся из-под сорванного убора, женщину...
Родон вскинул голову.
- Пленных не брать! - его крик разнесся по всему двору, и в ответ он услышал одобрительные возгласы и громкий, грубый смех.
Они заслужили эту передышку, служа Короне - и чем дальше от Эдинбурга они забирались, искореняя папскую власть и якобистские настроения, тем больше вкуса к вседозволенности появлялось, тем чище становился восторг от своей власти и силы.

Отредактировано Rawdon Lestrange (19-10-2018 09:29:30)

+2

6

Права была настоятельница, лежавшая мертвой у алтаря. Лучше им было бы задохнуться в дыму, уснуть навсегда под горящими балками рухнувшей крыши, или даже умереть в огне, как те монахини, что отодвинули засов. Сейчас они лежали во дворе – черные, тлеющие, обугленные, а души их, наверное, так и не найдут дорогу в царствие небесное, так и будут бродить по округе… Тут бы сестре Кларе задуматься, а что будет с ее душой, и влить свой голос в нестройный хор молитв, но мысли путались, а пальцы упрямо сжимали нож, а не распятие.
Когда огонь на пороге спал, а ветер разметал по каменному полу часовни горящий хворост, внутрь прорвались красномундирники.

Возможно там, у себя в Англии, они были людьми. У каждого из них была мать, которая родила и вскормила будущего убийцу. У многих были подруги, у кого-были невесты, жены, дети… Но сейчас это были чудовища в красных мундирах, видящие перед собой только законную добычу, опьяненные чувством вседозволенности.
Вот один сорвал алтарный покров, другой схватил подсвечник. Третий сорвал с шеи мертвой настоятельницы тяжелый серебряный крест. Грубо ограненные кабошоны граната сверкали на серебре каплями крови. Воровато оглядываясь, сунул его под мундир.
Но пусть обитель Святого Сердца считалась процветающей, все же богатства ее были не в серебре или тонких тканях. То, что могло быть превращено в звонкую монету, быстро закончилось, англичане стали хватать женщин, и вот уже вместо молитв зазвучали крики. Монахини звали на помощь, зная, что помощи не будет.
Сестра Клара зажмурилась, чтобы не видеть происходящего, не видеть, как одной из монахинь перерезали горло прямо на алтаре, содрав с нее одежду – старость подарила ей мученическую смерть без бесчестья.
Остальным не так повезло. Двое солдат с гоготом ловили монахиню, а она металась между ними, как птица в силках. Белоснежное головной покрывало упало на пол, на нем уже виднелись отпечатки грязных сапог.

Дочь лэрда прижалась к стене, почти не дыша, жалея, что нельзя врасти в нее, стать камнем. Молясь, чтобы ее не заметили…
Заметили.
Щербато улыбаясь, на нее шел красномундирник, расставив широко руки, готовясь ловить, если  добыча решит убежать.
Но сестра Клара не стала убегать. Дождавшись, когда англичанин подойдет достаточно близко, всадила ему нож в живот и дернула вверх, как учил отец, с каким-то мистическим спокойствием глядя на то, как алый мундир становится действительно алым. Глядя, как кровь льется на каменные плиты часовни, но на этот раз английская кровь, и это понимание наполнило ее душу ощущением свершившейся справедливости. Пусть хоть один враг останется мертвым здесь, вместе с ними, потому что все сестры обители Святого Сердца мертвы, пусть даже еще живы, и обитель мертва.

- Лерой?
Красномундирник с изумлением увидел, как его товарищ сначала медленно падает на колени перед монахиней, а потом валится к ее ногам, истекая кровью.
- Джон! Посмотри! Эта сука убила Лероя!
- Дрянь. Ты за это поплатишься!
Удар в лицо свалил молодую женщину, потом ее подхватили и потащили из часовни, на двор, который уже был не похож на себя – над ним стоял запах крови, стонали насилуемые женщины…
- Полковник! Полковник Лестрейндж! Эта дрянь убила Лероя, зарезала как свинью, у нее был нож!
И столько праведного возмущения, столько обиды звучало в голосе англичанина, что монахиня не выдержала – расхохоталась – смех отдавал безумием…
Она подняла голову чтобы взглянуть на того, кого называли полковником Лестрейнджем, и у видела на его лице печать дьявола. А еще – смерть. Мучительную смерть для них всех.

+2

7

Родон слушал и не слышал ни радостных и грубых воплей своих людей, ни стонов монахинь, оказавшихся в огромной ловушке. Прими они другое решение, решение разбежаться кто куда, не теряя времени даром, едва только увидели англичан, побросав свои дела, у большей части из них еще были бы шансы спастись: его люди, утомленные долговременным переходом по негостеприимной горной местности, куда больше желали еды, воды, вина, а не женщин, и едва ли бросились бы в погоню без его приказа, предпочтя процветающую обитель монахинь - но теперь ситуация изменилась. Даже это незначительное - незначительное перед огнем и сталью - сопротивление изрядно растравило солдат, дало им моральное оправдание посчитаться за сои собственные несчастья, отправившие их вдаль от жен и семей в этот суровый, жестокий край.
Родон не нуждался ни в чем подобном - ему не были нужны оправдания.
Сверху вниз взглянул он в глаза смеющейся монахини - и ни один мускул не дрогнул на его породистом, даже красивом лице с четко вылепленными крупными чертами.
- Нож у монахини? - переспросил он, улыбаясь - на удивление тонкой улыбкой. В улыбке не было ни радости, ни удивления, ни злорадства. Она не предназначалась вытащенной из монастыря женщине, на чьем лице уже проступал след от удара, не предназначалась и солдатам, пребывающим в шоке от смерти, только что на их глазах забравшей их товарища - Родон улыбался поднимающемуся над монастырским двором дыму, уносящему к небу демонстрацию покаранной непокорности.
Монахиня не была красива: Родон считал, что ему нравятся другие лица, мягкие, округлые, белые лица английских девушек, их светлые взгляд, чуть отрешенные и лишенные суровости, их ласковые изгибы губ... Шотландские женщины были другими, и эта монахиня у его ног была другой.
Должно быть, размеренная монастырская жизнь пощадила ее - Родон смутно понимал, что ее юность уже на исходе, если не прошла и вовсе, но лицо было гладко, кожа - белой, грудь, угадывающаяся под монашьим облачением, крепкой.
Монахиня не была красивой, но она была здесь, сейчас, и она ударила ножом недотепу Лероя.
- Где нож, - спросил Лестрейндж, отводя взгляд от монахини.
Один из солдат, которые приволокли ее, потупился, второй торопливо отрапортовал:
- Там, сэр. В часовне.

Родон, уже не улыбаясь, запустил руку в кавалерийской перчатке в темные волосы монахини, лишившейся своего покрывала, вздернул ее на ноги.
- Я отучу тебя смеяться, папская сука.
Встряхнув ее как терьер трясет пойманную крысу, Родон толкнул ее в сторону часовни, из которой, переговариваясь, выходили те, кто упустил свою долю в разграблении или кому не досталось женщины. Некоторые останавливались, чтобы дождаться своей очереди, над какой-нибудь насилуемой монахиней, некоторые шли дальше, намереваясь еще раз проверить в кухне и жилых помещениях в поисках того, что уцелело при первом беглом обыске.
Отсутствие ветра не позволяло пламени вокруг стен часовни подпитываться - огонь, пожрав подношения и столкнувшись с камнем и металлом, постепенно угасал, и туда, в клубы сладкого от ладана дыма Родон втолкнул женщину.
- Найди свой нож, сука, - обронил он, и здесь его голос зазвучал иначе: в нем проступила жажда, до сих пор тщательно скрываемая. - И посмотрим, хочет ли твой бог твоего спасения.

+2

8

Трудно было поверить, что еще утром монастырь был наполнен светом и молитвами. Покоем. Это была другая жизнь, возврата к которой больше не будет. Мертвые не воскреснут. Сестра Клара чувствовала себя мертвой, даже когда, спотыкаясь, шла за полковником, тащившем ее за волосы в часовню, даже когда цеплялась взглядом за бесстыдно задранное монашеское платье. Девушку изнасиловали, потом перерезали горло да и бросили так лежать, белея обнаженными бедрами, на которых резко выделялись кровавые пятна. Они все были мертвы, даже те, кто еще кричал, проклинал, или молил о прощении. Все было одинаково бесполезно – и проклятия и мольбы.

Двое англичан стояли у стены часовни, деля между собой краюху хлеба из монастырской кухни, жадно жевали, давясь. Другой деловито рубил головы курам...
Часовня уже опустела. Статую Мадонны сбросили, а потом били прикладами, дробя камень. Сойди Пречистая к своим дочерям в образе живой женщины, красномундирники и ее бы не пощадили.
Нож лежал в углу. Убитого, конечно, унесли – негоже честному английскому солдату лежать в папистской часовне, да еще рядом с дохлыми папистскими шлюхами. А нож остался. На лезвии запеклась кровь.

Сестра Клара нашла его взглядом, схватила, оказавшись на свободе, вцепилась в него, прижавшись спиной к стене. Она не верила, что выйдет живой из этой часовни. Другая бы, возможно, подумала бы о том, чтобы убить себя, первым христианкам позволялось прибегать к этому последнему средству сохранить свою чистоту. Но шотландка думала о другом...
- Мой бог со мной, английский ублюдок, а твой давно от тебя отвернулся. Ты будешь гореть в аду.
Она смотрела в глаза полковника и понимала, что ад его не испугает, ад наложил невидимую печать на это породистое жестокое лицо, отблеск ада читался в его глазах. Но до того, как стать монахиней, она была Мораг Маккоркодейл. Дочерью лэрда. Ее отец, ее дед, ее прадед сражались с англичанами. Они проклянут Мораг с того света, если она будет молить о пощаде.
- Будь ты проклят.
Зная, что у нее будет только одна попытка, монахиня бросилась на англичанина.
Если ей удастся убить его, если господь явит такое чудо, то она с радостью отправится вслед за полковником Лестрейнджем в преисподнюю, чтобы убедиться в божьей справедливости.

+2


Вы здесь » Outlander. Dance of the flame. » Прошлое » Огнем и железом (сентябрь 1739)


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC